Меню сайта

Постигать всё на уроках, что преподает жизнь

Постигать всё на уроках, что преподает жизнь Фото с сайта rospisatel.ru


95 лет исполнилось бы сегодня выдающемуся поэту Кубани Крониду Александровичу Обойщикову.

Он был стеснителен от природы, никогда не выпячивался и не тащил одеяло на себя. Был безумно влюблен в жизнь. Это видно по его стихам, которые многие знают и не догадываются, что они его. Кронида Александровича Обойщикова.

А ведь по его произведениям слагали песни многие кубанские композиторы – Пономаренко, Захарченко. Ставились музыкальные комедии на подмостках Краснодарской оперетты. Его гимн казачьей этностанице Атамани – «Атамань, Атамань, Атаманочка» – сегодня знают наизусть многие кубанцы и гости края. Знают и любят – за озорство, ладность, сильный дух, которым пронизана каждая строчка.

Первый стих – в восьмом классе

Просто он знал цену жизни. Летчик-фронтовик, прошедший всю войну, он в стихах выразил всю боль и муку тех лет, и, конечно, все огромное счастье, дарованное нам Победой.

Награду высшую нам дали:

Рассветы майские встречать.

Прошли такие муки ада,

Такой огонь пришлось гасить,

Что никакой другой награды

Не догадаешься просить.

Мы шли в бои не для наживы,

Нам не нужны похвал слова.

И суть не в том, что сами живы,

А в том, что Родина жива.

Кронид Александрович родился 10 апреля 1920 года в   станице Тацинской Ростовской области. С пятого класса – на Кубани. Жил в Брюховецкой, Кропоткине, Армавире, Новороссийске. Первое стихотворение опубликовал в восьмом классе в газете «Армавирская коммуна». А потом – сколько их было! Им издано более 30 книг, семь из которых – для детей. Их переводили на адыгейский, украинский, эстонский, татарский и польский языки.

На его счету в дни обороны Киева более 30 боевых вылетов

Кронид Обойщиков писал обо всем. Но любовью всей жизни было небо. Выпускник Краснодарского военного авиационного училища, он в 1940 году в звании младшего лейтенанта начал службу в бомбардировочном полку Одесского военного округа.

С первого дня войны был штурманом самолета Су-2, участвовал в боевых действиях на Юго-Западном фронте. На его счету в дни обороны Киева более 30 боевых вылетов.

С лета 42-го Кронид Александрович – командир эскадрильи. С сибирских и закавказских аэродромов он перегоняет  самолеты в полки Северного и Балтийского флотов.

После войны он остался тем же улыбчивым и лучезарным человеком, каким был раньше. Не сломленным, не озлобленным, а мягким и скромным. И таким же влюбленным в небо, поэзию, жизнь. Он служил в мирные дни штурманом истребительной авиации на Дальнем Востоке. И очень часто в своих произведениях признавался в любви к России. Переживал за нее. Ценил каждую тихую речушку, пенье птиц, «поющих по-русски».

После войны  часто вспоминал о своих товарищах-фронтовиках, погибших в боях. И решил, во что бы то ни стало, сохранить память о них. Несколько десятилетий скрупулезно собирал материалы для своей книги о наших земляках – Героях Советского Союза.


Был талисманом футбольной «Кубани»

Кронид Александрович страстно любил спорт. Сам занимался им всю жизнь. Прыгал с парашютом, бегал. Но больше всего тяготел к футболу. Для ФК «Кубань» он стал настоящим талисманом. Часто ездил с командой на выездные матчи. Играл в футбол сам. Посвящал футболу стихи...

Опускается солнце за крыши,
Ранний вечер огнями расцвел.
Возвещают цветные афиши –
В Краснодаре сегодня – футбол.

Постовые свистят, призывая,
Чтоб болельщик по правилам шел.
Тяжело проползают трамваи:
В Краснодаре сегодня футбол.

До инфаркта болельщики спорят,
каждый точный подсчет произвел.
Всюду только одни разговоры:
В Краснодаре сегодня – футбол.

Мог сыграть лучше актера

Кронид Александрович прожил трудную, опаленную войной жизнь. Но себя считал очень счастливым – любимое дело, семья, дети, внуки, правнуки. Он много писал для малышей, был мастером юмористического жанра. Сам любил шутить и балагурить, мог подыграть в любой ситуации.

Родные вспоминают, как однажды Кронид Александрович попал в больницу. Люди приходили его навещать с утра до вечера. Знакомые писатели, поэты. Обращались к нему с большим уважением и почтением, местами даже с преклонением. Отчего сосед по палате – недавно вышедший из мест лишения свободы – решил, что Кронид Александрович известный в городе авторитет.

На протяжении всего времени лечения в больнице он так и обращался к пожилому поэту – с уголовным пиететом. А Обойщиков только и рад был этому подыграть. И весело рассказывал об этом друзьям.

Он умел шутить, умел «глядеть на мир влюблено». Не требовал от жизни каких-то особенных благ и по-детски радовался каждой прожитой минуте.

Душа на ветрах не остыла, 
И пусть ко мне звезды глухи, 
Я с новой прихлынувшей силой 
Слагаю о жизни стихи…

Инна Журавель

Фото из семейного архива


«Он еще просит мерси, у нас есть мерси?».

«Дороги, по которым мы шли». Отрывок из автобиографической книги Кронида Обойщикова

* * *

В конце прошлого века в одной из донских станиц произошло событие, всколыхнувшее местных казаков: дочь церковного старосты Шуру Калиниченко тайно увез сын зажиточного хохла из соседнего хутора Янова. Разгневанный отец кинулся к атаману. Соорудили скорую погоню, но хуторские дали отпор, и лихие донцы вернулись ни с чем. Оказалось, что свадьбу сыграли по обоюдному согласию молодых.

Отец Шуры Егор Калиниченко в гневе отрекся от дочери, но после рождения первенца поехал на хутор с богатыми подарками. Дети, теперь уже у Александры Егоровны Сергеевой, появлялись ежегодно – полуказачата, полухохлушки. Было их у бабы Сани двенадцать или четырнадцать, но многие умирали, и я знаю только пятерых.

Однажды местный священник сказал моей неграмотной бабушке:

– Егоровна, у тебя все  то Иван, то Николай, то Нюся... Давай, мы твоим чадам будем подбирать красивые имена, а ты нам некую мзду по-божески...

Так, за сало и яйца, которыми одаривала бабушка слуг господних, у нее появились Геннадий, Кронид, Донат и моя матушка Муза.

Нелепые обстоятельства привели к тому, что в гражданскую войну дядья оказались в разных лагерях – двое воевали в красных отрядах, а Кронид – в добровольческой армии Деникина. При отступлении через Новороссийск дядя оказался в Греции. Это было особенно примечательно тем, что имя Кронид – греческого происхождения и означает принадлежность к сыновьям мифического титана Кроноса.

По статистическому справочнику личных имен, встречавшихся в русских семьях на территории бывшей области Войска Донского, Кронидов в конце прошлого века значилось 0,03 процента. Скорее всего, это был один мой дядя.

Когда в середине тридцатых годов он с молодой женой – гречанкой Еленой –  вернулся в Россию, в семье стало уже два Кронида – меня назвали в память о дяде, которого считали погибшим.

Мою юную маму взял в жены вдовец Николай Георгиевич Фокин. Знакомство их состоялось при весьма забавных обстоятельствах. Как-то в дом бабушки случайно, а может быть, уже намеренно, заглянул молодой инженер. Красивый и неотразимый для хуторской невесты, он попросил попить. Девушка метнулась и принесла холодной колодезной воды. Инженер выпил и, нежно улыбнувшись, сказал: «Мерси!» Дочь кинулась к матери: «Он еще просит мерси, у нас есть мерси?».

Вскоре они поженились. Двух малых детей Николая Георгиевича – Павлика и Валю – взяли на воспитание какие-то родственники. Фокин не хотел обременять свою новую семнадцатилетнюю жену. Своего отца я видел только на фотографии –  в двадцать первом году он заболел тифом и умер...

Через многие годы мне удалось познакомиться с моими братом и сестрой по отцу. Павел Николаевич, отставной подполковник, служил в те годы в Ростовском речном порту, занимался грузовыми перевозками. Мы несколько раз встречались. Но только после того, как у него обнаружился рак, он открыл мне семейную тайну.

Оказалось, что наш общий отец имеет отношение к дворянскому роду Фокиных. Его экстравагантная мать, а, следовательно, наша бабушка имела родовое поместье под Воронежем. Однажды, путешествуя по Волге на пароходе, она увидела красивого грузчика и каким-то образом приблизила его к себе. От их законного или незаконного брака и появился наш будущий отец. Разумеется, в прошлые времена, являясь коммунистами, мы с братом этот факт нашей биографии замалчивали, тем более, что никаких доказательств этому нет, как и нет особого желания доказывать.

В начале тридцатых годов мама вторично вышла замуж. Потомственный тульский оружейник, а после скромный бухгалтерский работник Александр Петрович Обойщиков относился ко мне и брату с отцовской душевностью, и мы приняли его фамилию.

На втором году войны его, 43-летнего, призвали в Красную Армию, под Харьковом он попал в плен, и там же, в немецком лагере, пропал его след. Два его брата также погибли в фашистских застенках на территории Германии, что мне удалось обнаружить в Подольском архиве Советской Армии.

Итак, родился я 10 апреля 1920 года в станице Тацинской Ростовской области.

Голодной весной 1933 года я жил в станице Обливской на берегу реки Чир, правого притока Дона. Запомнились пустота и безлюдье на улицах, бабушкины лепешки из картофельных очисток и лебеды. Летом этого года мы переехали в кубанскую станицу Брюховецкую, но и здесь я не видел на улицах ни одного мертвого человека и всех тех ужасов, которые нынче описывают, хотя наша семья тоже жила впроголодь. Вероятно, на Кубань мы переселились уже позже самых страшных дней.

Отец был честнейшим человеком. Работая в системе «Заготзерно» и на элеваторах, он никогда не взял себе и нам, детям, ни зернышка. Семью поддерживал рыбалкой, куда брал и меня. На брюховецких озерах и плавнях я и заработал жестокую малярию. Не знаю почему, но отца переводили с одного места в другое, и мне пришлось учиться в брюховецкой школе № 1, в кропоткинской школе имени Белинского, в армавирской образцовой школе № 1 и закончить десятый класс в школе № 7 города Новороссийска. Очень завидую тем, кто с первого класса до выпускного учился в одной родной школе, привыкая к педагогам и на всю жизнь сохраняя дружбу с одноклассниками. Однако и у меня в памяти остались многие близкие товарищи, которыми я горжусь до сих пор.

Когда я учился в Кропоткине, на экраны страны вышла замечательная картина о герое гражданской войны Василии Чапаеве. Сейчас антирусские столичные острословы сделали из народного героя посмешище с низменными чувствами неуча. Но они не придумали ни одного правдивого анекдота, чтобы посмеяться над вышколенными белыми офицерами, которых бил «неакадемический» командир Красной армии. В духе времени надо добавить: к сожалению. Но история есть история.

В минуты, когда вдруг пронзительно захочется вернуться в детство, во мне живо и четко воскресают дни моей жизни в Кропоткине, тихая улочка Балковская, где наша семья снимала квартиру, школа имени Белинского с большим перед ней пустырем. На этой поляне после школьных уроков мы проводили смотры «чапаевской дивизии». В то веселое и полуголодное время по стране триумфально прошел кинофильм «Чапаев», и мы, пацаны, зараженные романтикой гражданской войны, обязательно хотели быть похожими на легендарных героев.

Почти в каждой школе был свой «Чапаев» и за право называться им в городе шли настоящие баталии. У нас наиболее частые схватки были с учениками железнодорожной школы, где на роль «комдива» претендовал ученик 8-го класса Семенов. Имя его я забыл, во всяком случае, он был не Василием. А вот в нашей школе «Чапаевым» был именно Василий, а Анкой – его родная сестра Аня Учуваткина. Естественно, никаких сомнений в превосходстве нашего «Чапаева» у нас не было. Его верным ординарцем признали меня. И потому, ввиду сложности моего настоящего имени, в школе многие меня называли Петькой.

После войны мне удалось встретиться с Василием Георгиевичем Учуваткиным. В годы Великой Отечественной лейтенант Учуваткин, наш «Чапаев», был отчаянным разведчиком, неоднократно сбрасывался с парашютом в тылы врага, поддерживал связь с польскими партизанами. От него я впервые услышал о кропоткинском подполье и трагической смерти его сестры, нашей Анки, в застенках гестапо. Найти дом, где я жил, помог мне настоящий кропоткинец, одноклассник и друг Леня Белоусов. Имя этого талантливого врача известно в Кропоткине многим. В годы войны он служил в прославленной боевой части морской пехоты, сражался на Ленинградском и Волховском фронтах, был тяжело контужен, пленен, перенес ужасы фашистских лагерей, но не ожесточился, сохранил в душе веру в Родину и свой народ. Выучившись после войны на врача, как мог помогал людям.

Леонид помог мне вспомнить школьных товарищей – и живых, и не вернувшихся с ратных полей, всех, испытавших и трагедию, и торжество нашего века.

Дай Бог памяти! - говорят люди, ибо память, как и сотворенная руками вещь, продлевает жизнь человека. И еще есть в русском обиходе мудрая пословица: «Добро помни, а зло забывай!»

К сожалению, пресса перестроечных лет зациклилась на памяти зла. Да откуда ей знать русские пословицы! Но доброе и великое, что было главным в нашей недавней истории, живет в сердцах моих ровесников.

Кропоткинская одноклассница Людмила Петрова, по-прежнему подписывающая письма: «Люська», недавно прислала мне из Ленинграда (Санкт-Петербург она не признает) мои же старые, полузабытые стихи.

Мы многого не знали, пацаны,
Но, быстрые и жаркие, как порох,
В войну играли мы в канун войны.
И рисовали звезды на заборах.
И где-то дрался в этой дымной схватке,
И был сильнее вражеской брони.
Мой школьный друг.
Василий Учуваткин -
Чапаев босоногой ребятни.
А я летал. Родная синева.
Меня звала.
И шла на бой открытый.
Моя звезда на плоскости Су-2.
Против крестов.
На крыльях «мессершмиттов».


Город Армавир, где я учился в 1936 – 1938 годах в старших классах, принес мне много первого: первую чистую школьную любовь к восьмикласснице Августе Гришай, первое опубликованное в городской газете стихотворение, первый взлет в небо, первый парашютный прыжок. Об этом забавном прыжке расскажу подробнее. Как-то в школу пришел летчик ростовского аэроклуба и предложил ученикам прыгнуть с парашютом с самолета. Агитировать долго не пришлось: весь наш восьмой «Б» записался дружно и охотно. В те предвоенные годы весь народ предчувствовал войну с фашизмом и готовился к ней. Комсомол взял шефство над Воздушным флотом.

В первый день мы изучили устройство парашюта, на следующий день прыгнули с парашютной вышки (удивляюсь, почему сейчас нет в парках такого увлекательного, вырабатывающего мужество аттракциона, как парашютная вышка), а на третий день начались прыжки с самолета.

15-16-летние пареньки и девчонки, мы стояли кучкой на просторном поле, по которому бегали два самолетика. Летчики сажали во вторую кабину двух парашютистов, набирали высоту 700 метров – и по команде летчика от самолетов отделялись черные фигурки, и тут же над ними расцветало белым цветком шелковое полотнище.

Когда подошла очередь моя и моего друга Толи Цыбульникова, на нас надели тяжелые парашюты. Но, приземлившись, самолеты порулили на стоянку. Мы остались одни в чистом поле. Прошло десять томительных минут, казалось, все о нас забыли.

– Это не к добру! – сказал Цыбульников. – Разобьемся мы с тобой.

Через некоторое время к нам подошла машина, из нее вылез фотокорреспондент. Он сфотографировал нас и уехал. Снова началось томительное ожидание. Щемящее чувство страха поселилось и во мне.

– Предсмертные снимки для родителей, – мрачно буркнул Анатолий.

Я окончательно оробел, скукожился.

Наконец, самолетики, чихая и покачиваясь, подрулили к нам, мы заняли свои места. Набрав высоту, летчик убрал обороты, подал команду. Я вылез из кабины на плоскость, посмотрел вниз. Никогда не видел я такой очаровательной панорамы и на такой страшной глубине. Я вспомнил слова друга и залез в кабину.

Летчик, классически умело складывая все известные русскому языку ругательства, снова набрал высоту и вышел в нужную точку. И тут я подумал, что передо мной уже прыгали наши девочки и моя Августа Гришай – и шагнул в пропасть. А после, когда я рванул кольцо и надо мной с резким хлопком раскрылся спасительный купол, я запел «Широка страна моя родная».

Последнюю четверть учебного года я заканчивал уже в Новороссийске, куда снова перевели отца. В школе № 7 директором был молодой учитель истории, будущий помощник генерального секретаря КПСС Л. И. Брежнева – Виктор Андреевич Голиков. До перестройки наш довоенный выпускной класс регулярно собирался в родной школе. И хотя я учился тут мало, меня тепло приняли в свою семью съехавшиеся со всех уголков страны поседевшие одноклассники Лидия Бровко, Таня Глек, Тая Михайличенко, сестры Пущины – Римма и Тамара, Валя Клейменова, Рая Стрельцова, Виктор Игнатов, Владимир Машков и другие. Все они прошли с честью трудные военные испытания, а многие уже больше не увидели нашей школы на Стандарте.

А в Москве вокруг умного и доброжелательного Виктора Андреевича Голикова и его милой супруги Раечки сформировалась «Новороссийская республика». Я дважды был на ежегодных сборах «новороссийских москвичей», где запрещалось говорить о чем-либо, не связанном с нашим городом-героем. Там же я и познакомился с кумиром нашей молодости – известной певицей из Новороссийска Руженой Сикора.

Не сумев сразу поступить в военное училище, я год работал счетоводом, лаборантом на элеваторе, грузчиком и приемщиком на каботажной пристани, умышленно меняя места для изучения жизни. А через год я поступил в Краснодарское военное авиационное училище, и в конце 1940 года уже в звании «самого младшего лейтенанта» прибыл для прохождения дальнейшей службы в 211-й ближне-бомбардировочный авиаполк Одесского военного округа. Здесь, в лагерях под тихим украинским городком Котовском, я и встретил тревожное утро июня 1941 года. Началась война. По печальной статистике, из каждой сотни человек, начавших боевые действия в первый день войны, уже к сорок пятому году оставалось в живых всего трое. И если я через пятьдесят с лишним лет это вспоминаю, то понятно, как мне повезло.

В небе Украины в качестве летчика-наблюдателя, то есть штурмана самолета, я совершил 34 боевых вылета, памятью о которых осталась медаль «За оборону Киева».

Летом 1942 года наш полк неожиданно направили в Заполярье. 13-й бомбардировочный полк Советской Армии стал полком двухместных истребителей ВВС Военно-морского флота. Мы вошли в состав сформированной на Северном флоте Особой морской авиационной группы (ОМАГ). В ее задачу входило прикрытие караванов союзников от меридиана острова Медвежий до портов Мурманск и Архангельск.

7 сентября 1942 года 34 иностранных и шесть советских транспортов, охраняемых 16-ю боевыми кораблями, вышли из Исландии в Архангельск. Тотчас в нашем полку состоялись партийные и комсомольские собрания, на которых мы поклялись не жалеть сил и самих жизней для успешного выполнения задания по охране «Дороги Победы». Каждый из нас понимал, как важно сохранить все грузы в самый трудный период войны, когда бои с гитлеровскими полчищами шли уже под Сталинградом, Туапсе, на горных перевалах Кавказа. Кроме меня, в эскадрилье был еще один кубанец из станицы Славянской – Макар Давыдович Лопатин. Мы часто с ним уединялись, вспоминая свой теплый край, беспокоясь о судьбах родных людей. От мамы из Новороссийска я уже давно не получал никаких весточек, и это меня очень удручало.

Что более всего осталось в моей памяти от полетов в Арктике? Это прежде всего тоскливое чувство одиночества (несмотря на соседство с летчиком), когда под тобой только холодный и безмолвно качающийся океан. Это невероятная сложность самолетовождения, неуверенность в своих действиях и командах, которые ты должен давать летчику в момент, когда магнитные бури крутят катушку компаса, как им надумается. Именно в тех полетах рождались стихи, а точнее, после подобных полетов, которые я потом посвятил моему командиру Константину Усенко.

Лишь море и небо, лишь небо и море.
Да наш самолет, поседевший от горя.
В метельных зарядах машина ныряет,
И в баках бензина совсем уже мало.
Нам красная лампочка жизнь отмеряет,
А жизни и не было, только начало.
Двоим нам с тобой сорока еще нету.
А небо до самой воды опустилось,
И крылья ломают тяжелые ветры,
И стрелка компаса - как будто взбесилась.

А еще запомнилась необычайная радость при виде огромного города кораблей, прорывающихся к нам сквозь акулью стаю вражеских подлодок, сквозь разрывы бомб и непогоду. И ощущение счастья и гордости, что ты и твои товарищи отогнали врага, не позволили немецкому пирату сбросить бомбы на конвой.

* * *

Как писатель я рождался в те грозные годы. Началом литературной деятельности можно считать 1947 год, когда я начал систематически печататься в армейских и флотских газетах, а потом и журналах. Событием, подтолкнувшим к более серьезному отношению к творческому ремеслу, стало 2-е Всесоюзное совещание молодых писателей в марте 1951 года в Москве. Моими учителями были прекрасные поэты Сергей Васильев, Вероника Тушнова, Сергей Орлов и критик Виктор Перцов. А моим товарищем по группе – нынешний кубанский прозаик и поэт Николай Краснов.

Уже имея изданные книжки, я продолжал считать себя не поэтом, а русским офицером. А формальному вхождению в Союз писателей во многом обязан превосходному прозаику и душевному человеку Григорию Анисимовичу Федосееву. Это он, забрав первые мои три книжки, отвез их Римме Федоровне Казаковой. Думаю, ее рекомендация сыграла решающую роль, как и две других – Виталия Бакалдина и Владимира Монастырева. Не убежден, что мои рекомендующие не ошиблись. Но за двадцать с лишним лет мне посчастливилось издать девять поэтических сборников, пять книжек для детей, участвовать в создании книг и трех альбомов о Героях Советского Союза – кубанцах, написать десятки стихов, ставших песнями, быть соавтором двух музыкальных комедий – композитора Виктора Пономарева и недавно ушедшего народного песенника Григория Пономаренко.

Храня великие идеалы справедливости, веря в будущее России, продолжаю славить духовное величие моего поколения. Утверждению литературного имени отнюдь не способствовала моя врожденная стеснительность. Когда меня и Виктора Иваненко приняли в Союз писателей, появилась возможность пополнить знания, поступив на Высшие литературные курсы. Однако мы постеснялись нарушать установленные правила – принимались литераторы до 35 лет, а нам было уже побольше. Конечно, наверняка учлось бы, что мы офицеры запаса, по двадцать лет прослужили в армии, что не имеем никакого высшего образования, но мы не стали добиваться особого к себе внимания и продолжали постигать литературные азы на уроках, какие давала жизнь...


Погода в Краснодаре
Яндекс.Погода



новости