Меню сайта

Незаконнорожденные: дети оккупации

Незаконнорожденные: дети оккупации



В середине ноября 1948 года в партийной  газете Новая Германия вышла в свет статья О русских и о нас, которая взволновала людей в трамваях, на рабочих местах и за кухонным столом. Первый раз открыто были названы своими именами прегрешения Красной Армии, совершенные во время ее наступления на Германию.

Воззвание главного редактора берлинской газеты было, собственно говоря, обращено только к своим партийным соратникам, но все же оно заставило насторожиться все население – и побудило его задуматься о своём отношении к оккупантам. Геррнштадт, который, будучи коммунистом, подвергался преследованиям со стороны гестапо и многие годы прожил в изгнании в Москве, своим публичным размышлением о русских нарушил табу. Война ожесточает людей, писал Геррнштадт, и поэтому она также стала причиной ожесточенности отдельных советских солдат и их бесчестных поступков в 1945 году. Но вина за подобные деяния лежит все же на немцах. В свое время они должны были бы противостоять преступнику Гитлеру вместо того, чтобы бороться за его мании до последнего патрона. По мнению Геррнштадта, ослепленный немецкий народ был освобожден ценой колоссальных жертв Красной Армии и потому должен был чувствовать к ней за это глубокую благодарность.

В последовавших дискуссиях, охвативших всю оккупационную зону, немцы  всегда получали на свои жалобы относительно произвола оккупантов один и тот же ответ. Мол, летом 1941 года третий рейх напал на Советский Союз; все последующие проступки и преступления со стороны воюющих сторон основываются на этом первородном грехе и тем самым как бы упраздняются.

Советские войска действительно вели себя как разгневанные оккупанты. В конце концов, в их сознании еще четко держались картины жестоких преступлений немецкого вермахта в их собственной стране. Обнаруженное в Восточной Германии благосостояние еще более разжигало в них презрение и ярость разрушения. И то и другое проистекало из непонимания того, почему эти кажущиеся столь богатыми немцы лишали русских средств к существованию.

С точки зрения советских солдат, покоренная ими зона Германии в эти первые годы представляла собой ничейную землю. Оккупация вражеской территории привела к многократным проникновениям в  приватные сферы гражданского населения. Русские не только заняли страну, не только поселились в городах и деревнях, они не только покорили также и улицы, дома и жилые кварталы, более того - они размещались в квартирах. Для людей, находившихся в этом пространстве оккупации, это считалось само собой разумеющимся: проигравшие войну становились массой, которой можно было распоряжаться по своему усмотрению. В то время как победители в целях удовлетворения своих потребностей завладевали недвижимостью и утварью, в то время как они поглощали съестные запасы и расточали материальные ценности, исконные жители изгонялись и выселялись в сараи, складские помещения и каморки. Вселялись властители, которые в ультимативном порядке требовали для себя не только права использовать предметы собственности, но также и услуг всяческого рода.

Исследуя эти первые годы оккупации, можно, помимо политического и общественного  насилия, на которое оккупационные власти объявили монополию и которое оно  грубейшим образом применяло, выявить насилие, оказавшее интимное воздействие. Это насилие врезалось в коллективное сознание немцев, эти картины возникали в народной памяти десятилетия подряд и возникают вплоть до сегодняшнего дня.

Агрессивное переходное состояние солдат-оккупантов, включавшее в себя  завышенные требования со стороны победителей вкупе со скрытыми обидами, неизбежно вело к несдерживаемой и неуправляемой ситуации. Это признавали как советская военная администрация (СВАГ) в Берлине – Карлсхорсте, так и руководство армии в Вюнсдорфе. В результате уже в 1947 году произошла первая реформа оккупационного порядка. Наконец-то в отношении местного населения  впервые были сделаны уступки. Отвод вооруженных сил за зеленые дощатые заборы вселял надежду на пространственное отделение и разобщенность. С этого времени стали существовать ареалы, городские кварталы и целые русские городки, в которых проживали только военнослужащие. Тем самым был положен конец тому постоянному и массовому ущемлению сфер частной жизни, которое имело место в первый послевоенный период. Новые стены обозначили собой первые, наполовину надежные границы между оккупантами и оккупированными. Спустя два года после окончания войны этим двум большим группам были отведены тем самым собственные пространства и определены территории, которые в дальнейшем позволили обеим сторонам приходить к более или менее  устойчивым и приемлемым  компромиссам.
Одним из долгосрочных последствий соприкосновения красноармейцев и немецкого населения явились 100 000 оккупационных детей, а именно тех детей, которых в течение десятилетий обзывали не иначе как дети русских. Их судьба и будет темой нашей статьи.  

Час рождения – ноль


Красноармеец Евгений и домработница Эрика познакомились в июле 1945 г. Эрика жила в то время у своей тети и помогала ей вести дела в ресторане. Евгений, будучи сержантом советской военной администрации, проживал совсем неподалеку. Вскоре он стал заходить каждый день, и когда Эрика не была занята работой, они проводили время за разговорами. Вскоре они стали парой. Теперь он оставался и на ночь, утром проскальзывал мимо комнаты тети и возвращался в свое жилище. Когда Эрика однажды объявила Евгению о своей беременности, он обрадовался. Ведь должна же была найтись хоть какая-нибудь возможность остаться вдвоем – теперь, когда на свет должен был появиться ребенок. В 1946 году родилась Карин – девочка, которую он охотно называл Марусей. Тетя указала Эрике и ребенку на дверь – ее супруг вернулся тем временем из русского плена, и русское брюхо под крышей его собственного дома было для него свыше той меры, которую он мог бы перенести. В своей родной деревне Эрику также отнюдь не встретили с распростертыми объятиями.  Но все же ребенка окрестили в деревенской церкви. Вскоре все в деревне узнали об Эрике и ее ребенке, было много разговоров. Прошло немного времени – и Эрика снова забеременела. Родители поставили ее перед выбором – либо ребенок, либо право проживания на крестьянском подворье. Евгений  также настаивал на том, чтобы ребенка не было. Эрика подала в учреждение заявку на аборт. Когда врач спросила ее о том, была ли Эрика изнасилована, она ответила: Нет. Тогда, возразила врач, причины для аборта нет.

Родители  пришли в ужас и выгнали будущую мать со двора. Она отправилась со своей дочерью Карин обратно в Веймар, Евгений нашел для них комнату. У него также был ключ от квартиры, и каждый вечер он приходил домой. Его коллеги и, очевидно, кто-то из его начальников знали об этих отношениях. Спустя некоторое время пара получила письмо с родины Евгения. Его родители писали, что не возражают против его женитьбы в Германии. Поэтому Эрика стала прилагать усилия для заключения брака. Она даже объявила, что  готова принять советское гражданство в случае, если это является необходимым условием для длительной совместной жизни, заключения брака. Но она ни разу не получила ответа от учреждения, уполномоченного решать эти вопросы. В октябре 1948 г., в день, когда родилась вторая дочь, Евгения увел военный патруль. В течение нескольких дней ему надлежало отправиться обратно в Советский Союз. Командование все же проявило понимание по отношению к новоиспеченному отцу, ему разрешили последний визит в больницу. После этого Эрика и Евгений не видели друг друга ни разу. Евгений писал письма из своей родной сибирской деревни, Эрика писала ему о нужде, которую ей приходилось терпеть у себя дома. Она рассказывала ему также о том, что пыталась получить в местной комендатуре топливо и продовольственные товары. Как-никак, бросила она упрек в лицо высокомерному офицеру, обе ее дочери наполовину русские. Офицер цинично ответил ей, что в случае, если мать не в состоянии будет их прокормить, их обеих в любое время смогут забрать в детский дом. После этого Эрика выбежала из комнаты.

Наконец по прошествии нескольких лет Евгений написал ей прощальное письмо: Я даже не могу думать о том, как мне тяжело оттого, что ты мне совершенно не пишешь. Ты думаешь, что я тебя забыл? Каждую ночь я вижу тебя, Марусю и Габи во сне. Если бы ты написала хотя бы несколько строчек! Где ты живешь, на нашей старой квартире? Или ты снова переехала к своим родителям? Они не должны тебя ругать. Ведь это была наша судьба. Я целую тебя. Евгений.

История Евгения и Эрики является примером для подобных любовных отношений между оккупантами и немками в послевоенное время. Люди знакомились, проводили вместе время, и нередко на свет появлялись дети.

Однако рассказанная здесь история не имеет  ничего общего с теми первыми, преимущественно принудительными интимными контактами во время наступления войск антигитлеровской коалиции – особенно Красной Армии. Совершенные советскими военнослужащими изнасилования составили коллективный основополагающий опыт, который оставил мало пространства для дифференцированных воспоминаний.

Изнасилования

Во  время продвижения советских  вооруженных сил по территории Германии начались те спонтанные, а также массово организованные сексуальные  нападения на немецких женщин, которых и опасалось население. Об их масштабе можно только догадываться, поскольку никаких хотя бы приблизительно достоверных данных не существует. Научные оценки исходят из того, что около десяти процентов населения советской оккупационной зоны подверглись сексуальному насилию. Тем самым речь может идти примерно о пятистах тысячах женщин и девочек, хотя эти данные представляют собой скорее минимальный показатель.

Женщины пережили самые различные ситуации изнасилования: над некоторыми публично надругались целые группы солдат, но бывало и так, что женщину принуждал к половому сношению один-единственный солдат, и происходило это в каком-нибудь помещении. Некоторых женщин окружали и истязали, направляя на них оружие. Другие даже предлагали себя насильнику вполне осознанно, в обмен на свою дочь – в надежде, что последнюю пощадят. Некоторые женщины целенаправленно сходились с каким-нибудь офицером, чтобы избежать дальнейших диких изнасилований.

Порою сексуальные преступления влекли за собой суровую кару со стороны  военных властей. В противовес повторяющимся в соответствующей исследовательской литературе высказываниям, согласно которым изнасилования в первые послевоенные годы умалчивались из женской солидарности, воспоминания современников, прежде всего из средних и маленьких городков, указывают на совершенно другую коммуникативную действительность. Психические и физические травмы, нанесенные жертве, можно было утаить лишь очень постаравшись, а беременность, равно как и венерические болезни, невозможно было скрыть вовсе. Недостаточная солидарность муниципальных сообществ, жажда сенсации, чувство стыда, а также патриархальные предрассудки становились причиной того, что женщин считали отчасти виновными в своей судьбе  и  что на них приклеивали ярлык, который в случае, если беременность завершалась родами, на длительное время мог перейти и к их детям.

Сколько именно женщин забеременели вследствие изнасилований и сколько решились на прерывание беременности, нельзя подсчитать посредством исследований.

Фратернизация

Как показывает история Эрики и Евгения, отношения между немецкими женщинами и оккупантами не сводились к одному лишь насилию. Причины, побуждавшие женщин поддерживать интимные отношения с иностранными военнослужащими, были разнообразны. Часто они служили средством к существованию: ведь семью нужно было прокормить в условиях, когда отсутствовал мужчина. А тот факт, что иностранный солдат и немецкая женщина находили друг друга привлекательными и влюблялись, что тем самым возникали отношения, характер которых определялся не насилием или прагматическими соображениями, посторонние лица с обеих сторон часто не могли осознать и допустить. При всех преимуществах, которые такие отношения несли с собой, подавляющее большинство немцев считали, что вступать в интимные отношения с чужими – значит зайти слишком далеко.  

Был в городе один квартал, куда советские солдаты приходили по ночам к женщинам. Это были их подружки, и солдаты им что-нибудь приносили. Русские шлюхи - так это тогда называлось. Но также были  и другие. Они знакомились с русскими, и возникали отношения, длившиеся годы. И эти отношения были настолько тайными, что об этом никто не знал. В противном случае, когда об этой тайне узнавала публика, эти отношения грубо осуждались. И тогда всегда находились такие люди, которые сообщали об этом в комендатуру. Затем этих женщин доставляли туда и допрашивали, многим из них при этом угрожали.

У солдат, размещавшихся в воинских частях, близкие отношения с немецкими  женщинами также не всегда пользовались хорошей славой. Так, в солдатских письмах там и тут можно прочитать, что некоторые немецкие женщины якобы были легкодоступны:

С кем же здесь выйти погулять, выбирать особо и не из кого. Здесь одни только немки, а с ними гулять опасно, так как большинство из них больны. Впрочем, у меня есть одна. Я знаю ее уже некоторое время, мы вместе с ней гуляем и так далее. Но когда мы возвратимся домой, мы, конечно же, снова будем встречаться со своими девушками.

Согласно  служебным предписаниям, действующим  в союзнических войсках, отношения немецких женщин с мужчинами, служащими в оккупационных силах, подлежали суровой каре. Этот запрет на фратернизацию (братание, побратимство - прим. Живой Кубани) в западных зонах был ослаблен в 1946 году, в советской же зоне он продолжал действовать. Коменданты, ответственные за этот регион, в большинстве случаев были твердо намерены проводить в жизнь действующие декреты. Но зачастую их авторитет не был столь высок, чтобы их поддержали размещающиеся в данной местности армейские подразделения.

Многие  женщины и дети оставались в Германии. Обмен письмами и тем более взаимные визиты часто были запрещены соответствующими учреждениями.

По той информации, которой мы располагаем  на сегодняшний день, около двух третей детей выросли у своих  матерей или у родственников, одна треть проживала в приемных семьях или детдомах. При этом матери подверглись как минимум с начала войны, а также и в послевоенное время, самым высоким нагрузкам. К обычным повседневным трудностям добавились бомбежка, эвакуация и бегство. К тому же именно матери детей оккупации были особенно молоды, порой они даже были несовершеннолетними. Вдобавок к этому их беременность, за редким исключением, не была запланирована. Там, где речь шла об изнасиловании, могло случиться так, что отношения  между матерью и ребенком на долгое время оставались неполноценными.

Лишенные  поддержки со стороны отца, а иногда даже помощи со стороны государства, матери жили со своими детьми в  катастрофических финансовых условиях. И прежде всего в тех случаях, когда они по причине мнимого позора были отвергнуты собственными семьями, как это произошло в уже приведенном примере с Эрикой С.

1946 год, самый высокий по рождаемости  год за все послевоенное время, поставил на повестку дня не проясненный вопрос об ответственности  за детей оккупации и их  материальное обеспечение. Действительно, государственные институты едва ли заботились о незапланированном потомстве, в то время как бедственное положение женщин требовало срочных и действенных мер. И хотя немецкое право признавало такое понятие, как множественное отцовство, а также имело в своем распоряжении практику институционализированного установления отцовства посредством Управления по делам молодежи, в отношении советских военнослужащих подобных регулирующих правил не существовало. Однако иски об установлении отцовства и взыскании алиментов, вытекающие из немецких правовых норм, не допускались по причине экстерриториального положения оккупационных войск. Поэтому военные власти, как правило, не проводили никаких  мероприятий в поддержку матери и ребенка. Как по шаблону, они отвечали, что находить отцов и понуждать их к выплате алиментов – не в их интересах. В конце концов, дети – это немецкие граждане. В первое время в советской оккупационной зоне дети красноармейцев не могли рассчитывать на материальную либо же духовную опеку, они были предоставлены исключительно попечению матерей или, более того, направлялись в государственные учреждения. Некоторые командиры даже угрожали матерям, обращавшимся к ним за помощью, пугая последних тем, что их отпрысков могут отправить на воспитание в детские дома, расположенные в Советском Союзе, и что тогда матери больше никогда не увидят своих детей.

В описанном уже случае с Эрикой С. дети в течение многих лет жили в приемной семье, только так мать могла заниматься трудовой деятельностью. К экономической нужде присовокуплялось общественное презрение. Прежде всего в малых сообществах, особенно в деревнях или маленьких городках, местные жители обычно знали о происхождении детей. Во многих общинах знание о том, что эта женщина некогда совершила или же что совершили с ней, передавались через поколения. Обращение с матерью, как и с ее ребенком, простиралось от сострадания до открытого презрения – но при этом всегда подчеркивало их статус аутсайдеров.

В силу этих обстоятельств некоторые  женщины решались на то, чтобы покинуть родную деревню. Они надеялись, что благодаря переезду избавятся от бесконечного навешивания ярлыков. Другие как можно быстрее вступали в брак с немецким мужчиной, чтобы посредством законного брака вернуть общественную репутацию. Но не во всех случаях это улучшало ту ситуацию, в которой находились их дети. В зависимости от того, насколько хорошо отчим и новые братья и сестры справлялись с этим жизненным вызовом, они могли либо стать для  члена своей семьи защитой от нападок со стороны либо же длительное время подвергать сомнению его право на проживание рядом с ними.  

Общественное  мнение

В повседневной жизни первых послевоенных лет - за столом для завсегдатаев, в  очередях, во время поездок за дефицитными продуктами в переполненных поездах, во время бесед под стук колес - такие понятия, как дети оккупации и несостоятельность немецкой женщины (включая необозримые последствия, вытекающие из этой несостоятельности) являлись важнейшей темой для разговоров. Редко в истории личные отношения становились общественно обсуждаемой проблемой настолько, насколько ими стали отношения между солдатами оккупационных войск и немецкими женщинами после 1945 года.

Речь  здесь шла о коллективных механизмах самоидентификации, об основах понимания социального порядка и моральных системах ценностей – подвергаясь сексуализации и тем самым персонализации, эти явления испытывали на себе действие защитного механизма смещения акцентов. Одинокие женщины, прежде всего те, которые вступали в отношения с солдатами оккупационных войск, оказались в эпицентре общественного протеста. В начавшихся после 1945 года процессах переориентации и общественной стабилизации русские шлюшки стали рассматриваться как враждебная группа лиц, перешедших границы дозволенного: они перешагнули рамки традиционного ролевого поведения, расистских предрассудков, национальных стереотипов и общественных классовых границ. Они не только стали предметом разговоров и слухов – на них были спроецированы те характерные эмоции и психологическая потребность в компенсациях, которые были свойственны периоду первых послевоенных лет. Эти эмоциональные приписывания и споры  пользовались спросом в первые послевоенные годы и в начале 1950-х. Удивительно при этом, что тогдашние образцы аргументации  и образы, очевидно, сохранились в течение десятилетий.

Однако  упрек в быстрой капитуляции  немецких женщин в мае 1945 г. ограничивался полуобщественным и личным коммуникационным пространством. Официальные средства массовой информации обсуждали детей оккупации в совсем другом свете: например, под тем углом зрения, который был характерен для уже процитированной полемики в СМИ О русских и о нас, инициированной Рудольфом Гернштадтом. Граждане в те времена озлобленно осведомлялись, почему это личные отношения с друзьями строго запрещены и почему феномен незаконнорожденных детей оккупации почти не затрагивается публично. При этом восточногерманских политиков ни в коем случае нельзя упрекнуть в том, что они игнорировали существование этих детей. Наоборот, они прикладывали большие усилия для того чтобы уменьшить существующий потенциал конфликта и опасностей. Иногда правительство даже направляло высокопоставленных эмиссаров в затронутые этой проблемой семьи, чтобы на месте уменьшить конфронтацию.

В скрытой форме тема массовых изнасилований, совершенных в 1945 году,  всплывала  на поверхность вновь и вновь. Поэтому мы не должны, основываясь  на факте вытеснения данной темы с  арен публичной коммуникации, обусловленном политическими причинами, приходить к выводу о равнодушии восточногерманского народа к данному вопросу. Дело в том, что, хотя политический официальный дискурс ГДР сначала признавал преступления Красной Армии, обосновывая их непреодолимостью мужского сексуального влечения, позже были запрещены также и эти публичные попытки разъяснений.  

Что, собственно говоря, побуждает наших социалистических писателей постоянно включать в свои книги искусственно раздутые врагами обстоятельства (являющиеся существенным элементом антисоветской травли и современного антикоммунизма)??? <…>. Во вторых, часто дело было не в изнасилованиях, а в том, что немецкие женщины, лишившиеся поддержки вследствие войны, навязывались и предлагали себя, чтобы получить кое-что из еды. В итоге единичные случаи быстро зарастали быльем, в крайнем случае позже на свет появлялся ребенок <…> Для особо упертых мы аргументировали в 1945-1946 годах даже несколько грубо: делать принимающей стороне детей, если даже и не совсем добровольно, – это не так дурно, как убивать детей <…> С другой стороны, задача социалистического автора состоит не в том, чтобы  уподобляться верблюду, который вновь подчистую съедает всю ту траву, которая успела вырасти поверх этого глупого вопроса.

Опыт  пережитого женщинами насилия  целенаправленно  выхолащивался под действием политической доктрины дружбы. Ситуация не изменилась и после того, как  в 1957 году оккупационные силы в связи с заключением легитимного Договора о размещении были объявлены дружественными братьями по оружию. Хотя Москва и Восточный Берлин все же пытались определить для многочисленных детей, появившихся на свет благодаря оккупантам, юридически обязательные гарантии, эти положения оставались ничего не стоящей бумагой. В повседневной жизни плоды немецко-советских любовных отношений получали признание лишь в единичных случаях......


Вплоть  до последних дней существования ГДР и даже в более позднее  время никакая ведомственная  статистика о детях, чьи отцы были гражданами СССР, не собиралась. Впрочем, попытка собрать такие данные была бы заведомо обречена на поражение: собрать обобщенную информацию о подобных случаях можно было бы только в районах, округах и общинах. Между тем, такой сбор доказательств был недопустим по политическим причинам. Записи в реестрах гражданского состояния также не позволяли делать выводы об общей численности детей. Запись производилась только в том случае, если отцовство было признано в письменной форме, но именно этого-то в силу действующих административных распоряжений и не случалось. В большинстве случаев в свидетельство о рождении вносилась лишь запись отец неизвестен. Только после того как обоим братским государствам пришел конец, некоторые из детей оккупации начали искать своих отцов.

Дети  оккупации как  дети войны

Жребий  вырасти без отца выпал, само собой  разумеется, не только на долю детей оккупации - он достался многим детям войны. Во Второй мировой войне погиб каждый восьмой немецкий мужчина, павшие солдаты оставили более чем 1,7 миллиона вдов, а также 2,5 миллиона полусирот и полных сирот. Примерно четверть всех детей выросла после войны без отца – причем отсутствие отцов во многих случаях длилось лишь ограниченный промежуток времени.

Психоаналитик Гартмут Радеболд, который с особым усердием занимается судьбой этого нового поколения, приводит на основе своей многолетней терапевтической практики, в ходе которой он общался с детьми военного времени, следующие незаменимые для выживания факторы. К ним он относит адекватное отношение родители–дети в период раннего детства, длительное доброе отношение к матери как важнейшему человеку, с которым ребенок себя психологически соотносит, защищающее и ограничивающее внешнее воздействие семьи, а также замещающее окружение в случае потери родителей. В случае с группой дети войны ни один из этих факторов нельзя рассматривать как естественно присутствующий, скорее верно обратное.

Дети оккупации были все-таки заклеймены дважды: они были рождены вне брака  и от связи с врагом. Они вырастали в мире, в котором о чем-то жизненно важном – об их происхождении – упорно умалчивали, лгали или язвительно смеялись. Их социальное окружение нередко отвергало их, насмехалось над ними, и наносило им иногда также и физический урон. Случалось, что они сами присоединялись к мнению окружающих, сами считали себя неполноценными. Порою эти тяжелейшие социопсихологические процессы давали о себе знать только спустя десятилетия, выражаясь, например, в чувстве стыда или же вины.

Кажется, что эти долгосрочные последствия, вызванные длительным отсутствием отцов, обнаруживают себя в настоящее время публично. Так, в последние годы стремительно выросло число заявлений о поиске пропавших в немецком Красном Кресте, в военных и других архивах, в Министерстве внутренних дел, а также посольствах бывших оккупационных держав. Тем временем Интернет-форумы позволяют солдатским детям из всех оккупационных зон публично заявить о своих просьбах, спросить совета и быть частью понимающего их сообщества.

Причина этой усиливающейся активности – преклонный возраст матерей и отцов, а также возраст детей оккупации. Родители, которые еще не умерли, находятся в возрасте старцев. Тем самым в эти годы уже ускользает последняя возможность выяснить посредством разговора с ними сведения о своем происхождении. Их дети и сами стоят на пороге пенсионного возраста, вследствие чего у них исчезают обязанности и в их распоряжении появляется больше свободного времени. Воспоминания детских лет и периода юношества становятся отчетливее, а вырисовывающийся впереди жизненный предел заставляет по-новому осмыслить проблематичные моменты своей биографии. Им предоставляется последний шанс увидеть более ясный, дифференцированный и по возможности также более удовлетворительный образ своего отца.

При этом не только немецкие дети оккупантов начинают стремиться узнать свои корни и свое тяжелое прошлое. Нападение немцев на Советский Союз летом 1941 года и последующая оккупация значительной территории страны привели к аналогичным добровольным и недобровольным случаям сближения немецких солдат вермахта и советских женщин. Естественно, дети оккупации появились на свет и здесь. Об этих детях мы до сих пор знаем лишь немногое. Предположительно эти мальчики и девочки, которых обзывали незаконнорожденными, встречали столь же холодное отношение к себе, как и незаконнорожденные дети в Германии. При каких обстоятельствах они родились? Как проходили их детство и юность в Советском Союзе в послевоенное время? Получали ли они поддержку со стороны общества, со стороны правительства или же их наказывали за происхождение? Возможно, были наказаны их матери, так как они сотрудничали с врагами? Пытаются ли эти дети в наше время  так же, как немецкие дети оккупации, разыскать своих отцов?

Во  время войны дети врага были зачаты и рождены во всей Европе. Данные, которыми мы располагаем, разумеется, более чем неполные. Но все же с некоторой уверенностью можно предположить, что за пределами Германии проживает от одного до двух миллионов европейцев, кровными отцами которых являлись солдаты немецких оккупационных войск. Этот феномен вплоть до сегодняшнего дня представляет собой белое пятно в наших знаниях о Второй мировой войне. В то время как по Северной и Западной Европе в настоящее время имеются первые исследования, в отношении Восточной и Южной Европы факты и цифры полностью отсутствуют.

Тем самым дети оккупации представляют собой не только ограниченный пределами  Германии, а международный феномен  и проблему, которые тесно связаны  с историей  Второй мировой войны. Историческая наука должна принять во внимание настоятельные биографическо-исторические потребности детей оккупантов, задокументировав и осмыслив наконец-таки в научном плане частные и коллективные истории очевидцев Второй мировой войны – и тем самым признав их не только как часть национальной истории, а как общее наследство всех европейских послевоенных общностей.


Сильке САТЮКОВ, город Йена, ФРГ


Текст сокращенной статьи немецкой ученой из http://www.livekuban.ru/node/129956>научного сборника Вторая мировая война в детских рамках памяти публикуется с разрешения редактора издания профессора КГУКИ доктора исторических наук Александра Рожкова.








Яндекс.Метрика